WORDHORD

THERE WERE ninety-seven New York advertising men in the hotel, and, the way they were monopolizing the long-distance lines, the girl in 507 had to wait from noon till almost two-thirty to get her call through. She used the time, though. She read an article in a women’s pocket-size magazine, called “Sex Is Fun-or Hell.” She washed her comb and brush. She took the spot out of the skirt of her beige suit. She moved the button on her Saks blouse. She tweezed out two freshly surfaced hairs in her mole. When the operator finally rang her room, she was sitting on the window seat and had almost finished putting lacquer on the nails of her left hand.
She was a girl who for a ringing phone dropped exactly nothing. She looked as if her phone had been ringing continually ever since she had reached puberty.
With her little lacquer brush, while the phone was ringing, she went over the nail of her little finger, accentuating the line of the moon. She then replaced the cap on the bottle of lacquer and, standing up, passed her left–the wet–hand back and forth through the air. With her dry hand, she picked up a congested ashtray from the window seat and carried it with her over to the night table, on which the phone stood. She sat down on one of the made-up twin beds and–it was the fifth or sixth ring–picked up the phone.
“Hello,” she said, keeping the fingers of her left hand outstretched and away from her white silk dressing gown, which was all that she was wearing, except mules–her rings were in the bathroom.
“I have your call to New York now, Mrs. Glass,” the operator said.
“Thank you,” said the girl, and made room on the night table for the ashtray.
A woman’s voice came through. “Muriel? Is that you?”
The girl turned the receiver slightly away from her ear. “Yes, Mother. How are you?” she said.
“I’ve been worried to death about you. Why haven’t you phoned? Are you all right?”
“I tried to get you last night and the night before. The phone here’s been–”
“Are you all right, Muriel?”
The girl increased the angle between the receiver and her ear. “I’m fine. I’m hot. This is the hottest day they’ve had in Florida in–”
“Why haven’t you called me? I’ve been worried to–”
“Mother, darling, don’t yell at me. I can hear you beautifully,” said the girl. “I called you twice last night. Once just after–”
“I told your father you’d probably call last night. But, no, he had to-Are you all right, Muriel? Tell me the truth.”
“I’m fine. Stop asking me that, please.”
“When did you get there?”
“I don’t know. Wednesday morning, early.”
“Who drove?”
“He did,” said the girl. “And don’t get excited. He drove very nicely. I was amazed.”
“He drove? Muriel, you gave me your word of–”
“Mother,” the girl interrupted, “I just told you. He drove very nicely. Under fifty the whole way, as a matter of fact.”
“Did he try any of that funny business with the trees?”
“I said he drove very nicely, Mother. Now, please. I asked him to stay close to the white line, and all, and he knew what I meant, and he did. He was even trying not to look at the trees-you could tell. Did Daddy get the car fixed, incidentally?”
“Not yet. They want four hundred dollars, just to–”
“Mother, Seymour told Daddy that he’d pay for it. There’s no reason for–”
“Well, we’ll see. How did he behave–in the car and all?”
“All right,” said the girl.
“Did he keep calling you that awful–”
“No. He has something new now.”
“What?”
“Oh, what’s the difference, Mother?”
“Muriel, I want to know. Your father–”
“All right, all right. He calls me Miss Spiritual Tramp of 1948,” the girl said, and giggled.
“It isn’t funny, Muriel. It isn’t funny at all. It’s horrible. It’s sad, actually. When I think how–”
“Mother,” the girl interrupted, “listen to me. You remember that book he sent me from Germany? You know–those German poems. What’d I do with it? I’ve been racking my–”
“You have it.”
“Are you sure?” said the girl.
“Certainly. That is, I have it. It’s in Freddy’s room. You left it here and I didn’t have room for it in the–Why? Does he want it?”
“No. Only, he asked me about it, when we were driving down. He wanted to know if I’d read it.”
“It was in German!”
“Yes, dear. That doesn’t make any difference,” said the girl, crossing her legs. “He said that the poems happen to be written by the only great poet of the century. He said I should’ve bought a translation or something. Or learned the language, if you please.”
“Awful. Awful. It’s sad, actually, is what it is. Your father said last night–”
“Just a second, Mother,” the girl said. She went over to the window seat for her cigarettes, lit one, and returned to her seat on the bed. “Mother?” she said, exhaling smoke.
“Muriel. Now, listen to me.”
“I’m listening.”
“Your father talked to Dr. Sivetski.”
“Oh?” said the girl.
“He told him everything. At least, he said he did–you know your father. The trees. That business with the window. Those horrible things he said to Granny about her plans for passing away. What he did with all those lovely pictures from Bermuda–everything.”
“Well?” said the girl.
“Well. In the first place, he said it was a perfect crime the Army released him from the hospital–my word of honor. He very definitely told your father there’s a chance–a very great chance, he said–that Seymour may completely lose control of himself. My word of honor.”
“There’s a psychiatrist here at the hotel,” said the girl.
“Who? What’s his name?”
“I don’t know. Rieser or something. He’s supposed to be very good.”
“Never heard of him.”
“Well, he’s supposed to be very good, anyway.”
“Muriel, don’t be fresh, please. We’re very worried about you. Your father wanted to wire you last night to come home, as a matter of f–”
“I’m not coming home right now, Mother. So relax.”
“Muriel. My word of honor. Dr. Sivetski said Seymour may completely lose contr–”
“I just got here, Mother. This is the first vacation I’ve had in years, and I’m not going to just pack everything and come home,” said the girl. “I couldn’t travel now anyway. I’m so sunburned I can hardly move.”
“You’re badly sunburned? Didn’t you use that jar of Bronze I put in your bag? I put it right–”
“I used it. I’m burned anyway.”
“That’s terrible. Where are you burned?”
“All over, dear, all over.”
“That’s terrible.”
“I’ll live.”
“Tell me, did you talk to this psychiatrist?”
“Well, sort of,” said the girl.
“What’d he say? Where was Seymour when you talked to him?”
“In the Ocean Room, playing the piano. He’s played the piano both nights we’ve been here.”
“Well, what’d he say?”
“Oh, nothing much. He spoke to me first. I was sitting next to him at Bingo last night, and he asked me if that wasn’t my husband playing the piano in the other room. I said yes, it was, and he asked me if Seymour’s been sick or something. So I said–”
“Why’d he ask that?”
“I don’t know, Mother. I guess because he’s so pale and all,” said the girl. “Anyway, after Bingo he and his wife asked me if I wouldn’t like to join them for a drink. So I did. His wife was horrible. You remember that awful dinner dress we saw in Bonwit’s window? The one you said you’d have to have a tiny, tiny–”
“The green?”
“She had it on. And all hips. She kept asking me if Seymour’s related to that Suzanne Glass that has that place on Madison Avenue–the millinery.”
“What’d he say, though? The doctor.”
“Oh. Well, nothing much, really. I mean we were in the bar and all. It was terribly noisy.”
“Yes, but did–did you tell him what he tried to do with Granny’s chair?”
“No, Mother. I didn’t go into details very much,” said the girl. “I’ll probably get a chance to talk to him again. He’s in the bar all day long.”
“Did he say he thought there was a chance he might get–you know–funny or anything? Do something to you!”
“Not exactly,” said the girl. “He had to have more facts, Mother. They have to know about your childhood–all that stuff. I told you, we could hardly talk, it was so noisy in there.”
“Well. How’s your blue coat?”
“All right. I had some of the padding taken out.”
“How are the clothes this year?”
“Terrible. But out of this world. You see sequins–everything,” said the girl.
“How’s your room?”
“All right. Just all right, though. We couldn’t get the room we had before the war,” said the girl. “The people are awful this year. You should see what sits next to us in the dining room. At the next table. They look as if they drove down in a truck.”
“Well, it’s that way all over. How’s your ballerina?”
“It’s too long. I told you it was too long.”
“Muriel, I’m only going to ask you once more–are you really all right?”
“Yes, Mother,” said the girl. “For the ninetieth time.”
“And you don’t want to come home?”
“No, Mother.”
“Your father said last night that he’d be more than willing to pay for it if you’d go away someplace by yourself and think things over. You could take a lovely cruise. We both thought–”
“No, thanks,” said the girl, and uncrossed her legs. “Mother, this call is costing a for–”
“When I think of how you waited for that boy all through the war-I mean when you think of all those crazy little wives who–”
“Mother,” said the girl, “we’d better hang up. Seymour may come in any minute.”
“Where is he?”
“On the beach.”
“On the beach? By himself? Does he behave himself on the beach?”
“Mother,” said the girl, “you talk about him as though he were a raving maniac–”
“I said nothing of the kind, Muriel.”
“Well, you sound that way. I mean all he does is lie there. He won’t take his bathrobe off.”
“He won’t take his bathrobe off? Why not?”
“I don’t know. I guess because he’s so pale.”
“My goodness, he needs the sun. Can’t you make him?
“You know Seymour,” said the girl, and crossed her legs again. “He says he doesn’t want a lot of fools looking at his tattoo.”
“He doesn’t have any tattoo! Did he get one in the Army?”
“No, Mother. No, dear,” said the girl, and stood up. “Listen, I’ll call you tomorrow, maybe.”
“Muriel. Now, listen to me.”
“Yes, Mother,” said the girl, putting her weight on her right leg.
“Call me the instant he does, or says, anything at all funny–you know what I mean. Do you hear me?”
“Mother, I’m not afraid of Seymour.”
“Muriel, I want you to promise me.”
“All right, I promise. Goodbye, Mother,” said the girl. “My love to Daddy.” She hung up.
“See more glass,” said Sybil Carpenter, who was staying at the hotel with her mother. “Did you see more glass?”
“Pussycat, stop saying that. It’s driving Mommy absolutely crazy. Hold still, please.”
Mrs. Carpenter was putting sun-tan oil on Sybil’s shoulders, spreading it down over the delicate, winglike blades of her back. Sybil was sitting insecurely on a huge, inflated beach ball, facing the ocean. She was wearing a canary-yellow two-piece bathing suit, one piece of which she would not actually be needing for another nine or ten years.
“It was really just an ordinary silk handkerchief–you could see when you got up close,” said the woman in the beach chair beside Mrs. Carpenter’s. “I wish I knew how she tied it. It was really darling.”
“It sounds darling,” Mrs. Carpenter agreed. “Sybil, hold still, pussy.”
“Did you see more glass?” said Sybil.
Mrs. Carpenter sighed. “All right,” she said. She replaced the cap on the sun-tan oil bottle. “Now run and play, pussy. Mommy’s going up to the hotel and have a Martini with Mrs. Hubbel. I’ll bring you the olive.”
Set loose, Sybil immediately ran down to the flat part of the beach and began to walk in the direction of Fisherman’s Pavilion. Stopping only to sink a foot in a soggy, collapsed castle, she was soon out of the area reserved for guests of the hotel.
She walked for about a quarter of a mile and then suddenly broke into an oblique run up the soft part of the beach. She stopped short when she reached the place where a young man was lying on his back.
“Are you going in the water, see more glass?” she said.
The young man started, his right hand going to the lapels of his terry-cloth robe. He turned over on his stomach, letting a sausaged towel fall away from his eyes, and squinted up at Sybil.
“Hey. Hello, Sybil.”
“Are you going in the water?”
“I was waiting for you,” said the young man. “What’s new?”
“What?” said Sybil.
“What’s new? What’s on the program?”
“My daddy’s coming tomorrow on a nairiplane,” Sybil said, kicking sand.
“Not in my face, baby,” the young man said, putting his hand on Sybil’s ankle. “Well, it’s about time he got here, your daddy. I’ve been expecting him hourly. Hourly.”
“Where’s the lady?” Sybil said.
“The lady?” the young man brushed some sand out of his thin hair. “That’s hard to say, Sybil. She may be in any one of a thousand places. At the hairdresser’s. Having her hair dyed mink. Or making dolls for poor children, in her room.” Lying prone now, he made two fists, set one on top of the other, and rested his chin on the top one. “Ask me something else, Sybil,” he said. “That’s a fine bathing suit you have on. If there’s one thing I like, it’s a blue bathing suit.”
Sybil stared at him, then looked down at her protruding stomach. “This is a yellow,” she said. “This is a yellow.”
“It is? Come a little closer.” Sybil took a step forward. “You’re absolutely right. What a fool I am.”
“Are you going in the water?” Sybil said.
“I’m seriously considering it. I’m giving it plenty of thought, Sybil, you’ll be glad to know.”
Sybil prodded the rubber float that the young man sometimes used as a head-rest. “It needs air,” she said.
“You’re right. It needs more air than I’m willing to admit.” He took away his fists and let his chin rest on the sand. “Sybil,” he said, “you’re looking fine. It’s good to see you. Tell me about yourself.” He reached in front of him and took both of Sybil’s ankles in his hands. “I’m Capricorn,” he said. “What are you?”
“Sharon Lipschutz said you let her sit on the piano seat with you,” Sybil said.
“Sharon Lipschutz said that?”
Sybil nodded vigorously.
He let go of her ankles, drew in his hands, and laid the side of his face on his right forearm. “Well,” he said, “you know how those things happen, Sybil. I was sitting there, playing. And you were nowhere in sight. And Sharon Lipschutz came over and sat down next to me. I couldn’t push her off, could I?”
“Yes.”
“Oh, no. No. I couldn’t do that,” said the young man. “I’ll tell you what I did do, though.”
“What?”
“I pretended she was you.”
Sybil immediately stooped and began to dig in the sand. “Let’s go in the water,” she said.
“All right,” said the young man. “I think I can work it in.”
“Next time, push her off,” Sybil said. “Push who off?”
“Sharon Lipschutz.”
“Ah, Sharon Lipschutz,” said the young man. “How that name comes up. Mixing memory and desire.” He suddenly got to his feet. He looked at the ocean. “Sybil,” he said, “I’ll tell you what we’ll do. We’ll see if we can catch a bananafish.”
“A what?”
“A bananafish,” he said, and undid the belt of his robe. He took off the robe. His shoulders were white and narrow, and his trunks were royal blue. He folded the robe, first lengthwise, then in thirds. He unrolled the towel he had used over his eyes, spread it out on the sand, and then laid the folded robe on top of it. He bent over, picked up the float, and secured it under his right arm. Then, with his left hand, he took Sybil’s hand.
The two started to walk down to the ocean.
“I imagine you’ve seen quite a few bananafish in your day,” the young man said.
Sybil shook her head.
“You haven’t? Where do you live, anyway?”
“I don’t know,” said Sybil.
“Sure you know. You must know. Sharon Lipschutz knows where she lives and she’s only three and a half.”
Sybil stopped walking and yanked her hand away from him. She picked up an ordinary beach shell and looked at it with elaborate interest. She threw it down. “Whirly Wood, Connecticut,” she said, and resumed walking, stomach foremost.
“Whirly Wood, Connecticut,” said the young man. “Is that anywhere near Whirly Wood, Connecticut, by any chance?”
Sybil looked at him. “That’s where I live,” she said impatiently. “I live in Whirly Wood, Connecticut.” She ran a few steps ahead of him, caught up her left foot in her left hand, and hopped two or three times.
“You have no idea how clear that makes everything,” the young man said.
Sybil released her foot. “Did you read `Little Black Sambo’?” she said.
“It’s very funny you ask me that,” he said. “It so happens I just finished reading it last night.” He reached down and took back Sybil’s hand. “What did you think of it?” he asked her.
“Did the tigers run all around that tree?”
“I thought they’d never stop. I never saw so many tigers.”
“There were only six,” Sybil said.
“Only six!” said the young man. “Do you call that only?”
“Do you like wax?” Sybil asked.
“Do I like what?” asked the young man. “Wax.”
“Very much. Don’t you?”
Sybil nodded. “Do you like olives?” she asked.
“Olives–yes. Olives and wax. I never go anyplace without ‘em.”
“Do you like Sharon Lipschutz?” Sybil asked.
“Yes. Yes, I do,” said the young man. “What I like particularly about her is that she never does anything mean to little dogs in the lobby of the hotel. That little toy bull that belongs to that lady from Canada, for instance. You probably won’t believe this, but some little girls like to poke that little dog with balloon sticks. Sharon doesn’t. She’s never mean or unkind. That’s why I like her so much.”
Sybil was silent.
“I like to chew candles,” she said finally.
“Who doesn’t?” said the young man, getting his feet wet. “Wow! It’s cold.” He dropped the rubber float on its back. “No, wait just a second, Sybil. Wait’ll we get out a little bit.”
They waded out till the water was up to Sybil’s waist. Then the young man picked her up and laid her down on her stomach on the float.
“Don’t you ever wear a bathing cap or anything?” he asked.
“Don’t let go,” Sybil ordered. “You hold me, now.”
“Miss Carpenter. Please. I know my business,” the young man said. “You just keep your eyes open for any bananafish. This is a perfect day for bananafish.”
“I don’t see any,” Sybil said.
“That’s understandable. Their habits are very peculiar.” He kept pushing the float. The water was not quite up to his chest. “They lead a very tragic life,” he said. “You know what they do, Sybil?”
She shook her head.
“Well, they swim into a hole where there’s a lot of bananas. They’re very ordinary-looking fish when they swim in. But once they get in, they behave like pigs. Why, I’ve known some bananafish to swim into a banana hole and eat as many as seventy-eight bananas.” He edged the float and its passenger a foot closer to the horizon. “Naturally, after that they’re so fat they can’t get out of the hole again. Can’t fit through the door.”
“Not too far out,” Sybil said. “What happens to them?”
“What happens to who?”
“The bananafish.”
“Oh, you mean after they eat so many bananas they can’t get out of the banana hole?”
“Yes,” said Sybil.
“Well, I hate to tell you, Sybil. They die.”
“Why?” asked Sybil.
“Well, they get banana fever. It’s a terrible disease.”
“Here comes a wave,” Sybil said nervously.
“We’ll ignore it. We’ll snub it,” said the young man. “Two snobs.” He took Sybil’s ankles in his hands and pressed down and forward. The float nosed over the top of the wave. The water soaked Sybil’s blond hair, but her scream was full of pleasure.
With her hand, when the float was level again, she wiped away a flat, wet band of hair from her eyes, and reported, “I just saw one.”
“Saw what, my love?”
“A bananafish.”
“My God, no!” said the young man. “Did he have any bananas in his mouth?”
“Yes,” said Sybil. “Six.”
The young man suddenly picked up one of Sybil’s wet feet, which were drooping over the end of the float, and kissed the arch.
“Hey!” said the owner of the foot, turning around.
“Hey, yourself We’re going in now. You had enough?”
“No!”
“Sorry,” he said, and pushed the float toward shore until Sybil got off it. He carried it the rest of the way.
“Goodbye,” said Sybil, and ran without regret in the direction of the hotel.
The young man put on his robe, closed the lapels tight, and jammed his towel into his pocket. He picked up the slimy wet, cumbersome float and put it under his arm. He plodded alone through the soft, hot sand toward the hotel.
On the sub-main floor of the hotel, which the management directed bathers to use, a woman with zinc salve on her nose got into the elevator with the young man.
“I see you’re looking at my feet,” he said to her when the car was in motion.
“I beg your pardon?” said the woman.
“I said I see you’re looking at my feet.”
“I beg your pardon. I happened to be looking at the floor,” said the woman, and faced the doors of the car.
“If you want to look at my feet, say so,” said the young man. “But don’t be a God-damned sneak about it.”
“Let me out here, please,” the woman said quickly to the girl operating the car.
The car doors opened and the woman got out without looking back.
“I have two normal feet and I can’t see the slightest God-damned reason why anybody should stare at them,” said the young man. “Five, please.” He took his room key out of his robe pocket.
He got off at the fifth floor, walked down the hall, and let himself into 507. The room smelled of new calfskin luggage and nail-lacquer remover.
He glanced at the girl lying asleep on one of the twin beds. Then he went over to one of the pieces of luggage, opened it, and from under a pile of shorts and undershirts he took out an Ortgies calibre 7.65 automatic. He released the magazine, looked at it, then reinserted it. He cocked the piece. Then he went over and sat down on the unoccupied twin bed, looked at the girl, aimed the pistol, and fired a bullet through his right temple.

Тонко и изощрённо смоделировано микросоциальное кодирование в так называемом «цикле о Глассах» – серии новелл Дж. Д. Сэлинджера, в которых в качестве героя фигурирует семейство Глассов – элитарное созвездие утончённых натур. Каждое слово, произнесённое в их кругу, включая и собственную фамилию, несёт в себе многослойные личностно-ассоциативные связи, навеянные дзен-буддистскими увлечени¬ями автора. Особый интерес в этом плане представляет короткий рассказ «Хорошо ловится рыбка-бананка» (“A Perfect Day for Bananafish”), который не может быть понят в отрыве от остальных произведений «цикла», и, как считают критики, является одним из его самых загадочных произведений. Достаточно упомянуть в этой связи ряд системообразующих поведенческих деталей, составляющих микросоциальную среду общения героя – Сеймура (в другой транскрипции – Симора) Гласса – с маленькой девочкой, «крошкой Сибил», на пляже.
Диалог интересен тем, что за его внешней «непонятностью» для непосвящённого читателя (а рассказ этот помещён в начале «цикла») скрывается полный коммуникативный контакт персонажей на уровне подсознательного. Так, скажем, Сеймур Гласс, которого никак нельзя заподозрить в дальтонизме, утверждает, что цвет купальника у ребёнка не жёлтый, как на самом деле, а голубой, чем и вызывает крайнее удивление девочки. Спор решается просьбой Сеймура к девочке подойти поближе, чтобы рассмотреть купальник, в результате чего следует признание ошибки. Вместе с тем, девочка сама семантизирует имя героя “Seymour Glass” по омофоническому созвучию с “see more glass”, и так его всё время называет вопреки просьбы матери «не болтать глупости», поскольку буквально это выражение прочитывается как «вглядись через прозрачность стекла», а символически – «тот, кто видит суть, не обращая внимания на оболочку». Для Сеймура мир выглядит «прозрачнее», «стекляннее», чем видение мира в парадигме обыденного сознания.
Суть философии Сеймура как дзен-буддистского протагониста хорошо раскрывается несколькими моментами. Во-первых – эпиграфом ко всему «циклу», взятому из коана (философская загадка) Хакуина Осё – японского поэта, художника и проповедника (XVII – XVIII вв.), где ставится риторический вопрос: «Все знают, как звучит хлопок двух ладоней. А как звучит одна?» Этот коан – метафора вслушивания в тишину, проникновения в трансцендентное, свободное от атомистического взгляда на мир, ограниченного «ячейками» его моделирования. Во-вторых – рассуждениями из популярной даосской легенды (даосизм – одно из направлений древнекитайской философии). Легенда эта о цзиньском правителе Му, и смысл её заключается в том, что на высших ступенях знания внешние признаки предметов несущественны. Эту свою излюбленную легенду Сеймур Гласс читает Фрэнни, сестре повествователя романа «Выше стропила, плотники», в самом начале повествования…. В-третьих – рассказом Сеймура «крошке Сибил» о рыбках-бананках, когда он с девочкой идёт купаться, и Сеймур обещает девочке, что она непременно увидит рыбок в воде. Притча Сеймура о жадных, глупых, ненасытных и алчных рыбках, которые, польстившись на бананы, заплывают в банановую нору, но, раздувшись от обжорства (а некоторые съедают по семьдесят восемь штук), не могут из неё выбраться и погибают, производит на девочку почти гипнотическое впечатление. В конце концов, она докладывает своему взрослому приятелю, что всё-таки увидела бананок, когда нырнула, и у одной из них во рту было целых шесть штук бананов. Учитывая, что притча о рыбках-бананках предостерегает от наслаждений, ведущих к погибели, находим разгадку обоих упомянутых чисел – 78 и 6 – в буддистской числовой символике, где «78» указывает на количество причин, ведущих к «страсти жизни», а «6» – на «шесть грехов» в индуизме и буддизме: желание, гнев, алчность, сладострастие, гордыня, распутство. Значит, подсознательно девочка уловила глубинный смысл притчи, откуда и реакция Сеймура, который, направляя девочку обратно к берегу на её «плавсредстве», берёт её за лодыжки и целует ей ножки.
«Рыбка-бананка» как номинация пробуждает целое напластование отрицательных ассоциаций с производными смыслами слов “banana” и “fish” в английском языке. “Banana” – это и «комик» в эстрадном шоу, и «идиот», и «чепуха» как восклицание “bananas!”, и «придурок» и т.п., а “fish” (= «рыба») – это и «новичок», и «неопытный рабочий», и тот же «глупец», особенно – удобный для всяких «подстав» (ср. наше «лох»). Есть здесь и сема некротизации («труп»), а «рыбной бочкой» (“fish-bowl”, “fish-tank”) называют тюрьму. Прилагательное “fishy” связывается с качествами ненадёжности, неэтичности, порочности, лживости, неискренности действий и слов. Как символ общества ненасытного потребления, в котором вынужден существовать его «аутсайдер» Сеймур Гласс, это слово пробуждает ассоциации с похотью, податливостью, неустойчивостью, глупостью. Поведение носителей этих качеств вызывает у Глассов горький смех и сожаление о том, что они тратят свою жизнь на потакание своим прихотям и гонку за «сладостями» под девизом “carpe diem!”, что и загоняет их, в конце концов, в «банановую тюрьму», откуда нет выхода. Вот почему и мамашу Сибил, как представительницу семейства «бананок», раздражают вопросы девочки вроде “Did you see more glass?” (= «a где Симоргласс?», т.е. «а где тот, кто видит суть, не обращая внимания на оболочку?»). Сеймур же не выдерживает своего одиночества в этой прожорливой стае, в том числе и рядом с женой, которая его абсолютно не понимает и считает пациентом для психоаналитика. Поплавав в море с маленькой девочкой, он внешне спокойно и методично собирает купальные принадлежности, заходит в свой номер отеля, где на одной половине кровати спит его жена, садится на вторую половину и пускает себе пулю в лоб. Так «бананки» пожирают и его самого.
После прочтения сценки на пляже, остаётся впечатление, будто её участники используют слова и ситуации в качестве намёков, стимулов, ориентирующих на некий общий код понимания отрывка в целом, и всё это весьма напоминает манеру ведения беседы адептов дзен, во время которой слово рассматривается как некий обобщённый символ, играющий роль «стимулятора прозрения». Микросоциальная природа упомянутой сцены заключается в том, что, будучи заданной как диалог, она не есть диада, поскольку в действиях своего протагониста автор почти физически с ним сливается, но, как это предусмотрено композиционно-повествовательными канонами любого художественного произведения, упомянутое слияние не есть тождество. Читателю же, как четвёртому участнику «микросоциума», смоделированного в рассказе, остаётся размышлять над тем, станет ли «крошка Сибил» такой же «бананкой», когда вырастет, и сменит ли цвет купальника на тот, который представлялся взору Сеймура в последний день его жизни. Этого нам знать не дано, но нам понятна его особая нежность к чужому ребёнку в этот день как к единственному существу, с которым ему было тогда легко и спокойно, в том числе и по коммуникативным причинам, особенно когда Сибил окликает его: “Are you going in the water, see more glass?” (= «Так ты идёшь в воду, Симоргласс?»). А что касается угрозы будущего превращения Сибил, то для Сеймура оно вполне предсказуемо. Слишком уж «банановая» у малышки расцветка купальника, хотя и не хочется ему верить своим глазам, ведь перед ним – совсем ещё невинное дитя и пока что не «обананившаяся» душа. И для этой души «знакомого дядю» зовут не просто Сеймур Гласс, а «Симоргласс».

Александра Борисенко

“СЭЛИНДЖЕР НАЧИНАЕТ И ВЫИГРЫВАЕТ”

Курт Воннегут страшно проигрывает в оригинале.
С. Довлатов

…Преимущества искусственного соловья перед живым соловьем неоспоримы.
Г. Х. Андерсен Соловей императора

Вышел в свет новый перевод Сэлинджера, выполненный Максом Немцовым. Реакция на эту книгу оказалась необычайно бурной – многочисленные рецензии в СМИ, яростные споры в блогах, противоречивые мнения читателей на сайте книжных магазинов. В совокупности эти высказывания дают неожиданно яркую картину, в которую стоит всмотреться.
Прежде всего нужно отметить, что большинство людей, критикующих перевод Немцова, его не читали (впрочем, как и большинство тех, кто хвалил и поздравлял переводчика). О Сэлинджере речь и вовсе не шла. Обсуждалась главным образом морально-этическая проблема: можно или нельзя переводить Сэлинджера после того, как это уже сделала великая переводчица Рита Райт-Ковалева.
Те, кто любит переводы Риты Райт, склонялись к мысли, что ничего хорошего от Немцова ждать не приходится. Те, кто критически относится к переводам Риты Райт (а нашлись и такие), говорили «давно пора». Особенно исчерпывающе на эту тему высказался переводчик Виктор Топоров1, написавший целых три рецензии в разные печатные издания, так и не удосужившись прочитать то, что критикует. «Сам Немцов сетует, что я разбранил его переводы, даже не прочитав, — и это действительно так, - пишет В. Топоров в третьей по счету рецензии. – Но с какой стати мне их читать? <…> Тут нужно не обсуждать, а осуждать, и не сами переводы, а их публикацию. <…> Осуждать их публикацию как акт литературного вандализма! Как, по сути дела, покушение на убийство!»
Конечно, довольно удивительно, что подобные суждения высказывает профессиональный переводчик, но как созвучны они мнению обывателя (он же – «массовый читатель»). Вот несколько цитат из блогов «Живого Журнала»:

Райт-Ковалева была прежде всего ПИСАТЕЛЬ, как Заходер и Пастернак, поэтому ее переводы заставляют замирать сердце многих людей, а подлинник затем обидно разочаровывает. То же с “Гамлетом”, то же с “Винни-Пухом”…

Как мы видим, в оригинале проигрывает не только Курт Воннегут, но и Вильям Шекспир.
Или:

Я не читала книгу, нет. Я прочитала оглавление. Мне непонятно, что такое хлебное поле, банабулька, швербот, оборот “с любовью и скверной” (мне кажется, что слово “скверна” в таких оборотах не используется).

Боюсь, оглавление Сэлинджера не намного лучше. Слово “dinghy”, стоящее по-английски на месте «швербота», тоже не входит в словарь Эллочки-Людоедки. И “squalor” не используется в таких оборотах. В том-то и дело.
Или:

В оригинале не читал, хотя стоило бы, наверно. А вообще у меня ощущение, что многие в переводах все же выигрывают, потому как русский язык изначально богаче.

Без комментариев.
Или:

Рита Райт-Ковалева уже перевела эту книгу. Закрыла тему. Что за
нахальство - лезть малевать поверх живописи Леонардо?

Все-таки получается, что автор книги – Райт-Ковалева.
Или:

Почему «Ловец на хлебном поле»? В оригинале было «Над пропастью во ржи»!

Вот оно. «Массовый читатель» думает, что «Над пропастью во ржи» - это ОРИГИНАЛ, который Макс Немцов дерзко перекроил по-своему. Впрочем, Виктор Топоров думает точно так же. Ничем другим нельзя объяснить его обвинения, относящиеся к названиям рассказов (напомню, из перевода Немцова Топоров читал только оглавление). Он сетует, например, что повесть «Выше стропила, плотники!» называется у Немцова «Потолок поднимайте, плотники!» «Между прочим, цитата», - укоризненно добавляет он. Цитата, да. Но цитата не из Р. Райт-Ковалевой, а из Сапфо. Р. Райт, по всей видимости, перевела цитату сама (во всяком случае, ссылка на переводчика отсутствует), Немцов использовал перевод В. Вересаева: «Потолок поднимайте выше, плотники, выше. Входит жених, подобный Арею, выше самых высоких мужей». Критику неясно также, «откуда приковылял» «Дядюшка Хромоног в Коннектикуте» – ведь у Райт-Ковалевой «Лапа-растяпа». (Подсказка: у Сэлинджера этот рассказ называется “Uncle Wiggly in Connecticut”…)
Но дело не в том, хорошо или плохо переводит названия Немцов (или Райт-Ковалева). Дело в том, что в нашей культуре новый перевод плох по определению уже тем, что «замахнулся на святое». При этом полемические приемы профессионала оказываются неотличимы от доводов людей, не читавших книгу, не знающих английского и делающих по три ошибки в слове на родном языке. «От памятника руки прочь!» - вторят они Топорову.

Священная корова «канонического перевода» берет свое происхождение из советской эпохи и является продуктом некоторого культурного вывиха. В стране, где практически все оригинальное творчество, кроме навязшего в зубах соцреализма, было запрещено цензурой, у переводной литературы (тоже, заметим, подцензурной, но все-таки чуть более свободной) появились дополнительные задачи. Перевод боролся с казенной монотонностью языка, приносил с собой литературное новаторство, а заодно знакомил читателя с зарубежными авторами. Очень характерна в этом смысле известная байка С. Довлатова про Риту Райт-Ковалеву, относящаяся ко времени, когда он служил секретарем у Веры Пановой:

Однажды Вера Федоровна спросила:
— У кого, по-вашему, самый лучший русский язык?
Наверное, я должен был ответить — у вас. Но я сказал:
— У Риты Ковалевой.
— Что за Ковалева?
— Райт.
— Переводчица Фолкнера, что ли?
— Фолкнера, Сэлинджера, Воннегута.
— Значит, Воннегут звучит по-русски лучше, чем Федин?
— Без всякого сомнения.
Панова задумалась и говорит:
— Как это страшно!..

На примере Сергея Довлатова видно, как осознание того факта, что Воннегут звучит по-русски лучше, чем Федин, переходит в ощущение, что перевод заменяет оригинал. В недавно опубликованной книге «Речь без повода или колонки редактора» Довлатов возражает тем «более разумным друзьям», которые корят его в плохом знании английского и говорят, что, овладев языком, он мог бы читать в оригинале английских и американских писателей. Довлатов отвечает на это, что он уже не выучит язык так хорошо, чтобы воспринимать литературу по-настоящему («ее звуковую гамму, ее градус, ее цветовую и фонетическую структуру» и т. п.). «Кроме того, - пишет он, - у меня на родине очень хорошо, как ни странно, поставлено переводческое дело. Многие выдающиеся русские писатели и поэты, не имея возможности писать и публиковать по цензурным соображениям собственные книги, начинали, в поисках средств к существованию, заниматься переводами. <…> В результате уровень переводов явно повысился за счет уровня литературы в целом. Так или иначе в великолепных русских переводах существует Джойс, Оруэлл, Киплинг, Хемингуэй, Фолкнер, Колдуэлл, Томас Вульф, Стейнбек, Воннегут, Апдайк, Сэлинджер и многие, многие другие выдающиеся англоязычные писатели».

Заметим, что это уверенное суждение о высоком качестве переводов исходит от человека, который, по его собственному признанию, не в состоянии прочесть оригинал, зато в состоянии судить о русской словесности. То есть «хороший перевод» - это произведение, хорошо написанное по-русски. Настоящая литература. Учитывая, что перевод был чуть ли не единственной настоящей литературой, доступной читателю в советскую эпоху, неудивительно, что именно она и воспринималась как «родная». Не говоря о том, что чтение в оригинале не поощрялось, да и достать эти оригиналы было весьма затруднительно. Очень точный анализ этой ситуации дает переводчик Григорий Дашевский в интервью Е. Калашниковой:

Переводчики все-таки – «почтовые лошади просвещения», а не почтовые голуби наслаждения. А в 40-е годы в СССР победила идея, что перевод должен производить «равноценное художественное впечатление» и даже «заменять подлинник». Звучит возвышенно, но предпосылки у этих лозунгов такие: советский человек не знает, не будет и не должен знать иностранных языков; современные (то есть советские) русский язык и литература настолько богаты, и, главное, универсальны, что способны адекватно передать и Руставели, и Данте, и Митчелла Уилсона. Более того, слова о «замене подлинника» неизбежно наводят на мысль, что после появления «полноценного перевода» сам подлинник будет уже не нужен – вначале советским людям, а потом и всем народам мира. То есть в основе – обычное советское безумие.

Сегодня, пожалуй, даже трудно представить себе степень этого безумия. У переводчиков, работавших в советскую эпоху, были порой очень веские этические причины для неприятия повторных переводов. О некоторых из них говорит в недавнем интервью В. Голышев – поводом для этого интервью послужил все тот же новый перевод Сэлинджера, сделанный Немцовым. На вопрос, зачем вообще заказывались перепереводы, Виктор Петрович отвечает:

В советское время это обычно случалось потому, что переводчик уехал за границу. Маркиш уехал — давай переводить половину “Деревушки” вместо него или “Колодец и маятник”. Или вот уехала Литвинова… Но рассказы, переведенные ею в том же “Уайнсбурге, Огайо”, я перепереводить не стал — как бы я ей в глаза посмотрел, она ведь моя знакомая.

Справедливости ради нужно сказать, что в советское время порой вполне мирно уживались между собой несколько переводов одного и того же произведения. Чаще так случалось с поэзией и с детской литературой – яркий пример тому счастливое сосуществование двух чрезвычайно популярных переводов «Алисы в стране чудес» (Н. Демуровой и Б. Заходера), которые ничуть не помешали публикации новых переводов сказки, – всего насчитывается более двадцати русских «Алис». Существует много разных версий шекспировских пьес, и даже «канонических» перевода «Гамлета» два – М. Лозинского и Б. Пастернака. Но это скорее исключение из правил. Централизация издательского дела, цензура и тотальный контроль не очень-то способствовали плюрализму. Это касалось и переводческой критики. Что-то критиковать было можно, а что-то – нельзя. Перевод, ставший «каноническим», уже нельзя было не только критиковать, но и изучать. Например, в 1969 году вышла статья М. Гаспарова и Н. Автономовой «Сонеты Шекспира, переводы Маршака» с подробным и глубоким сравнением текстов, из которого следовало, что систематические и последовательные изменения оригинала совершенно меняют облик автора. В статье говорилось, что по русским сонетам нельзя судить «о вкусе эпохе Шекспира», но «о вкусе эпохи Маршака по ним судить можно и полезно». Изначально это исследование было дипломной работой Н. Автономовой, которую она делала под неофициальным руководством М. Л. Гаспарова – тогда молодого ученого. В недавно изданной книге «Ваш М. Г.» – сборнике писем М. Л. Гаспарова к нескольким близким друзьям – Н. Автономова вспоминает что «защита получилась скандальной, потому что мои преподаватели по кафедре английского языка (за единственным исключением И. В. Гюббенет) не простили мне критического отношения к маршаковским переводам Шекспира, тогда считавшимся классическими». Н. Автономову не приняли в аспирантуру, М. Л. Гаспаров был отстранен от руководства изданием собрания сочинений Маршака. А между тем, это, быть может, лучший анализ перевода, которым располагает современная отечественная филология, и написан он с большим уважением к Маршаку.

Сегодня мы живем в совершенно другой культурной ситуации. Давно нет «железного занавеса», и ни переводчику, ни читателю, не приходится восполнять воображением незнание реалий чужого мира. Нет цензуры, зачастую нет и редактора. Переводится в десятки, в сотни раз больше зарубежных книг, профессия переводчика утратила ореол «избранности». Стало больше безграмотных переводов – но больше и молодых талантливых переводчиков. Одна и та же книга может выходить в разных издательствах и разных переводах. Читатель зачастую заглядывает в оригинал. Русская литература пишется по-русски, и писателям не приходится идти в переводчики поневоле.
Перевод живет по законам рынка, и при всех своих недостатках рынок все-таки лучше, чем тюрьма. Но тюремные привычки удивительно живучи. Переводческая практика меняется – не может не меняться! – со сменой эпохи, а стереотипы стоят на месте, требуют порядка и твердой руки. Все это очень хорошо видно на примере «русского Сэлинджера».

Один из важнейших постулатов советского переводческого канона – это представление об универсальности хорошего перевода. Перевод должен предназначаться для всех читателей и делаться на вечные времена. В 1971 году М. Л. Гаспаров в статье «Брюсов и буквализм» высказал крамольную мысль, что не нужно стремиться к абсолютной универсальности, что «разным читателям нужны разные типы переводов». Эта мысль вызвала тогда пылкое негодование коллег, да и сегодня не слишком популярна. В той же статье Гаспаров говорит, что перевод – способ знакомства одной культуры с другой, и знакомство это требует разных тактик на разных стадиях и происходит то «вглубь», то «вширь». Иными словами, М. Л. Гаспаров утверждал, что разные читатели и разные эпохи требуют разных переводов2. Казалось бы, на это трудно что-либо возразить – вся история перевода, в том числе отечественного, подтверждает правоту такого подхода. Однако на каком-то этапе советская теория перевода пришла к выводу, что в нашей отдельно взятой стране удалось разработать уникальный «реалистический метод», с помощью которого можно достичь полного совершенства. Оригинал же оказывается в положении живого соловья из сказки «Соловей императора» - серенькая невзрачная птичка никак не может состязаться с красавцем, украшенным бриллиантами и изумрудами «хорошего русского языка». Я не преувеличиваю. Вот, например, Александр Яковлевич Ливергант, переводчик, блестяще знающий английский язык, способный различить в нем и «гамму, и градус, и фонетическую структуру», говорит: «Если я захочу перечитать «Над пропастью во ржи», то, конечно же, вернусь к переводу Райт-Ковалевой». Конечно же. Другой вопрос, почему бы не перечитать “The Catcher in the Rye”? Тоже ведь неплохая книга.
Бесспорно, перевод Риты Райт-Ковалевой стал огромным событием для русской литературы и русского читателя. Многие (в том числе и В. Топоров) с одобрением пишут о том, как «гармонизировала» переводчица Сэлинджера, некоторые находят, что «сырник» в тексте гораздо уместнее «чизбургера». Правда, «сырник» 3 - изобретение М. Ковалевой, дочери Р. Райт. Но тут налицо прямая преемственность: Р. Райт-Ковалева переводила «гамбургер» словом «котлета». И была совершенно права, поскольку ее современники не имели ни малейшего представления об американском общепите. В 60-е годы прошлого века это решение было настолько же удачным, насколько нелепым оно показалось бы сегодня, когда ассортимент «Макдоналдса» знаком каждому школьнику.
Так что же, новый перевод нужен только затем, чтобы вернуть на место чизбургеры и гамбургеры? Или не нужен вообще?

Тут мы подходим к еще одному важному стереотипу: создание нового перевода произведения, которое уже существует в «каноническом» переводе, неизменно рассматривается как агрессия. Рассуждение примерно такое: если какой-то наглец взялся за новый перевод Сэлинджера, значит, он считает, что старый перевод недостаточно хорош (Да как он смеет? Да кто он такой? И так далее). Между тем по-английски существует, например, более дюжины переводов романа Толстого «Война и мир». Только за последние несколько лет вышло три новых перевода: Энтони Бриггса, Эндрю Брумфилда, а также Пивера и Волохонской. При этом в Англии существует свой классик перевода с русского – Констанс Гарнетт. Ее по-прежнему чтут как первопроходца, открывшего русскую литературу англоязычному читателю. Однако никому не приходит в голову обвинить новых переводчиков – даже далеко не безупречных – в том, что они попирают культурные святыни, оскорбляют покойного классика перевода, «пинают мертвую старушку» и т. п. Более того, Констанс Гарнетт вообще нечасто упоминается в критических откликах на новые англоязычные переводы. Что и понятно – переводят ведь не ее, а Толстого. Почему же у нас Рита Райт – главная героиня этого сюжета, а Сэлинджер и Немцов – всего лишь статисты, которых и читать-то необязательно?
На это есть веские причины. Во-первых, уже упомянутая «канонизация» перевода, его непререкаемый, почти сакральный авторитет. Во-вторых, здесь тоже действует стереотип замены: если перевод заменяет оригинал, то новый перевод заменяет старый. За криком «Нам не нужен новый Сэлинджер!» слышится страх, что сейчас у нас отберут старого. В третьих, репутацию новых переводов существенно подпортил «подростковый» бунт, который до сих пор переживает наша переводческая практика. Он породил много слабых и даже анекдотичных переводов, отчасти именно потому, что переводчики не столько переводили автора, сколько выясняли отношения с предшественниками. В первое время после перестройки все были настолько заняты тем, чтобы вставить обратно бранные слова, религиозные рассуждения и политическую крамолу, что на красоты стиля уже не оставалось сил (а часто – и умения).
Именно такой была первая попытка заново перевести Сэлинджера. Состоялась она довольно давно – в 1998 году - и прошла практически незамеченной. Переводчик А. Махов выпустил сборник под названием «Обрыв на краю ржаного поля детства», состоящий из одного романа и девяти рассказов, с разоблачительным предисловием:

Меня часто спрашивают, чего, мол, я взялся за какое-то старье. И вообще, нужно ли переводить уже переведенное. Мой ответ однозначен – да! <…> Вот, например, говорят про «The Catcher in the Rye», дескать, прошлый век, пусть шестидесятники тащатся от своего мальчика-бунтаря, а сами-то схавали книгу только в «женском» переводе сорокалетней давности, то бишь еще совковом, поднадзорном. А известно ли им, к примеру, что после выхода повести в США ее в некоторых средних и высших учебных заведениях запретили к изучению из-за «обилия богохульства и недостатка любви к родине»? «Как? Где? – удивляются. – А мы не заметили. Читали вроде внимательно». Читали-то внимательно, да вовсе не ту книгу, которую написал Салинджер, — по указанным чуть выше причинам.

Здесь мы как раз сталкиваемся с очень типичным «богоборческим» пафосом: вы читали вовсе не ту книжку, сейчас я покажу вам, как надо. Однако ниспровергая «женский совковый перевод» Махов непрерывно оглядывается на него, оказывается чрезвычайно от него зависим4. Такой бунт против предшественников, при всей его беспощадности, нельзя все-таки назвать вполне бессмысленным. Это закономерная реакция на слишком туго закрученные гайки, неизбежное возвращение к простой истине, что даже самый лучший перевод не заменяет и не исчерпывает оригинал.
Канонический перевод Сэлинджера не является исключением. Конечно, самой легкой добычей для критиков (преодолевших культурное табу) становится “The Catcher in the Rye” – там ограничения перевода довольно очевидны: молодежный сленг, не имеющий адекватного аналога, волшебные превращения гамбургеров, постоянное смягчение грубоватой, дерганой интонации рассказчика. Эти изъяны часто объясняют цензурой: Р. Райт-Ковалева вовсе не была той благонравной дамой, какой представляет ее себе современный читатель, любила и умела употребить крепкое словцо, умоляла редактора дать вставить хотя бы слово «говнюк», но даже этого ей не разрешили… Ужасно, что уродливая тень цензуры омрачила столько прекрасных переводов. Но, мне кажется, и переводчики немало закалились в цензурных боях: я не сомневаюсь, что по большому счету Рита Райт сделала все, что хотела. Расхождение с оригиналом глубже, серьезней. Писатель Сергей Кузнецов так описывает это различие:

К тому моменту я, конечно, уже прочел “Над пропастью во ржи” и совершенно не понял, о чем, собственно, шум (при том, что “Девять рассказов” мне вполне понравились). Книга показалась мне сентиментальной и плоской.
И вот однажды мне попался в руки оригинал. Я открыл его и прочел:
“That’s the whole trouble. You can’t ever find a place that’s nice and peaceful, because there isn’t any. You may think there is, but once you get there, when you’re not looking, somebody’ll sneak up and write “Fuck you” right under your nose. I think, even, if I ever die, and they stick me in a cemetery, and I have a tombstone and all, it’ll say “Holden Caulfield” on it, and then what year I was born and what year I died, and then right under that it’ll say “Fuck you”. I’m positive.”
Я полез в эталонный, замечательный перевод Райт-Ковалевой и прочел там:
«В этом-то и все несчастье. Нельзя найти спокойное, тихое место - нет его на свете. Иногда подумаешь - а может, есть, но пока ты туда доберешься, кто-нибудь прокрадется перед тобой и напишет похабщину прямо перед твоим носом. Проверьте сами. Мне иногда кажется - вот я умру, попаду на кладбище, поставят надо мной памятник, напишут “Холден Колфилд”, и год рождения, и год смерти, а под всем этим кто-нибудь нацарапает похабщину. Уверен, что так оно и будет».
В оригинальном отрывке есть не только пафос, но и ирония. Он, по большому счету, смешной.
“Holden Caulfield, fuck you!” и “Холден Колфилд и какая-то похабщина” - это большая разница. И дело не в матерном слове, а в том, что первое - это персональное высказывание, а второе - просто акт вандализма.
Мне кажется, из оригинального куска можно видеть, в чем прелесть книги Сэлинджера: ее морализм и сентиментальность уравновешены не только “искренностью”, но и сарказмом с иронией. Одно без другого здесь не работает.
Конечно, слова fuck по-русски нет, а те слова, которые есть, Райт-Ковалева не могла использовать. Но даже “твою мать!” было бы здесь адекватней, чем анонимная “похабщина”.
Стоит также прислушаться к мимолетному замечанию В. Голышева, проскользнувшему все в том же интервью: «…Там есть некоторое душевное несовпадение. Я наблюдал Риту Райт, она из породы победителей, а Холден Колфилд — пораженец. А такое совпадение, несовпадение — это очень важно». «Душевное несовпадение», может быть, в еще большей мере, проявляется в рассказах - в том числе в тех местах, которых явно не коснулась цензура.
Удивительно, если вдуматься, как редко упоминаются у нас рассказы Сэлинджера – создается впечатление, что он был автором одной книги, и переводил его лишь один переводчик. Между тем “The Catcher” – произведение, которое, хоть и принесло автору славу, занимает сравнительно скромное место в его творческой вселенной. Главный труд его жизни – сага о Глассах, которая начинается с рассказа “The Perfect Day for Banana-fish” (в переводе Р. Райт-Ковалевой «Хорошо ловится рыбка-бананка»). Там впервые появляется его главный герой Симор Гласс – и хотя рассказ заканчивается самоубийством Симора, для Сэлинджера это начало. Почти все, что он напишет впоследствии, будет так или иначе связано с Симором, Глассами, духовным поиском. Рассказы и повести Сэлинджера переводили разные переводчики: С. Митина, Н. Галь, И. Бернштейн и другие. В них меньше ярких, бросающихся в глаза трудностей, но на деле они куда сложней для перевода, чем подростковое сквернословие Холдена Колфилда.
Попытки заново перевести “The Catcher in the Rye” (и у Махова, и у Немцова – при всей разнице между этими переводчиками) были связаны с активным введением в текст разных пластов русского молодежного сленга. На мой взгляд, обе эти попытки оказались неудачными. Но рассказы требовали нового перевода гораздо настойчивей, чем злосчастный «Ловец». Хотя бы потому, что несовпадение Р. Райт-Ковалевой с Симором оказалось еще большим, чем с Холденом. Я попробую показать, что я имею в виду, на примере «Рыбки-бананки».
Рассказ строится следующим образом: молодая женщина говорит по телефону с матерью – из разговора ясно, что она сейчас на курорте, что муж ее недавно вернулся с войны, что он ведет себя странно, и мать волнуется, как бы с дочерью чего не случилось. Тем временем муж находится на пляже – играет там с девочкой по имени Сибил. Они купаются в море, и молодой человек рассказывает девочке о «банановых рыбах», которые заплывают в пещеру, объедаются бананами и умирают. Потом молодой человек уходит с пляжа, поднимается на лифте в гостиничный номер, где спит его жена, и пускает себе пулю в лоб.
Название рассказа можно трактовать двояко – то ли это лучший день для ловли банановой рыбы, то ли лучший день для самой рыбы – то есть, по-видимому, день, когда она объедается бананами, а после, заболев банановой лихорадкой, умирает. Как умирает Симор, объевшись бананами своего новобрачного счастья. Перевод заглавия Р. Райт-Ковалевой «Хорошо ловится рыбка-бананка» учитывает только первую возможность, скользя по поверхности сюжета.
Центральный эпизод в рассказе – разговор героя по имени Симор Гласс с девочкой Сибил на пляже. В этом разговоре напряжение нагнетается за счет неадекватных реплик Симора — он держится с ребенком дружески, шутит, подстраивается под настроение маленькой собеседницы, но часто героя как будто относит каким-то течением, и фразы его звучат странно и неуместно. Все усилия переводчика направлены на преодоление этой странности. Симор в переводе постоянно употребляет уменьшительно-ласкательные суффиксы: «купальничек», «шапочка», «Сибиллочка». У Сэлинджера герой спрашивает девочку, где она живет. «В Уирли-Вуд, Коннектикут», - говорит она. «А это случайно не в Уирли-Вуд, Коннектикут?» - переспрашивает Симор, в точности повторяя сказанное Сибил. («Whirly Wood, Connecticut», said the young man. «Is it anywhere near Whirly Wood, Connecticut, by any chance?») У Риты Райт для переспрашивания есть причина: ребенок шепелявит. (– Шошновый лес, Коннетикат, — повторил ее спутник. – А это случайно не около Соснового леса, в Коннектикуте?). Ты не представляешь, как это все проясняет, говорит Симор («You have no idea how clear that makes everything»). «До чего ты все хорошо объяснила, просто прелесть», - переводит Р. Райт-Ковалева. Симор цитирует Элиота: «Ah, Sharon Lipschutz. How this name comes up. Mixing memory and desire». В переводе цитата пропадает: «Ах, Шэрон Липшюц! Как это ты все время про нее вспоминаешь? Мечты и сны…» Каждая странная реплика хоть немного, да упрощается (там, где герой говорит, что его жена, возможно, красит волосы в норковый цвет, Р. Райт для простоты переводит «в рыжий»). В результате пропадает неослабное напряжение, нарастание разрыва с реальностью, а с ними и внутренняя неизбежность финального выстрела.
Рассказ о банановой рыбе существует еще в трех переводах. Первыми его перевели в соавторстве В. Голышев и Я. Наппельбаум. Почти через сорок лет был сделан перевод Махова, еще через десять – Немцова. Каждый из этих трех переводов (при всей разнице метода, мастерства, стиля) гораздо точней передает настроение оригинала, поскольку переводчики не борются со странностью текста.
Все рассказы и повести о Глассах – очень странные, ускользающие, и в то же время завораживающие самой своей странностью. Они зачастую напичканы аллюзиями и намеками, в них ощущается сильное влияние буддизма и других духовных исканий автора. Обобщая, можно сказать, что Рита Райт-Ковалева познакомила читателя с несколько упрощенным, «гармонизированным» Сэдинджером, сама сложность которого смягчена и растушевана. Это мастерски выполненный перевод, сознательно и последовательно приближающий странного автора к массовому читателю. Но читатель бывает не только массовый. Иной читатель готов, пользуясь метафорой Гете, сам отправиться в гости к чужеземцу, пройти свою часть пути, разбирать по складам непонятное и чужое. С другой стороны, между культурами тоже происходит продолжение знакомства, о котором пишет М. Гаспаров. Что-то непонятное и ненужное вчера (как, скажем, многочисленные отсылки к буддизму у Сэлинджера), может войти в моду, стать актуальным и востребованным.

Михаил Идов в рецензии, написанной для журнала «Коммерсантъ-Weekend», иронизирует по поводу многочисленных сносок в переводе Немцова. «Эти взрывы академизма наводят на мысль, что Немцов очень не хочет войти в историю как автор литературного эквивалента переводов Гоблина, опошлитель-популяризатор, дисконтный Расин. Он хочет, чтобы его запомнили как хранителя духа, если не буквы, произведения, к которому испытывает явный, хоть и странно выраженный, пиетет…» Я не могу сказать с уверенностью, чего хотел Немцов, но полагаю, что не в последнюю очередь он хотел разобраться, о чем говорит автор. И заодно рассказать об этом читателю. Я готова снять шляпу перед Михаилом Идовым, если он и без подсказок знал все то, что написано в сносках. Даже съесть шляпу, пожалуй.
Сэлинджер очень нуждается в примечаниях. Не зря замечательный литературовед А. М. Зверев написал комментарий к двухтомному собранию сочинений. Однако, имея дело с русским текстом, комментатор вынужден идти за переводом. Довольно странно комментировать то, чего в тексте нет. Иногда, Зверев, впрочем, это делает: «Лапа-растяпа, - пишет он, - условный эквивалент английского заглавия «Дядя Вигли из Коннектикута». Дядя Вигли – имя хромого кролика из детских книжек Х. Р. Гэриса (1873-1962), классика американской литературы для подростков (у него же очень популярны имена Тодди и Банди, значимые для Сэлинджера)».
В других же случаях непонятность текста так искусно размыта в переводе, что ее непросто обнаружить. Скажем, в оригинале встречается фраза: “It seemed to come from a one-woman mob, separated only by time and chance from her knitting bag and a splendid view of the guillotine”. В чем тут дело? Какая связь между гильотиной и вязаньем? У Р. Райт, как всегда, загадка обойдена так изящно, как будто никакой загадки нет: «Казалось, в ней одной воплотилась целая толпа женщин и в другое время при случае она сидела бы с вязаньем у самой гильотины». У Немцова загадка оставлена: «Казалось, он (взгляд. – А. Б.) исходит от толпы в одну женщину, которую лишь случай и время разлучили с вязаньем и превосходным видом на гильотину». Тут ясно, что имеется в виду что-то конкретное, а не просто злобная тетенька, которой нравится вязать у гильотины. Об этом конкретном нам сообщает сноска. И образ меняется.
Или вдруг – совсем непонятное: “Without any apparent regard to the suchness of her environment, she sat down”. Конечно же, у Риты Райт нет никакой непонятной “suchness”. У нее сказано: «не замечая своеобразия окружающей обстановки». Но у Сэлинджера-то она есть – и Немцов переводит: «Совсем не обращая внимание на таковость того, что ее окружает, <Фрэнни> села». В сноске объясняется содержание этого буддистского понятия – важного и для Сэлинджера и для рассказа, потому что речь идет о религиозных поисках героини. Я не стану цитировать эти пояснения – мне хотелось бы поощрить читателей ознакомиться с чем-то, кроме опубликованного в cети оглавления. Хотя бы со сносками. Это будет полезно и тем, кто читает Сэлинджера в оригинале – кое-что станет понятней.
Надо заметить, что в переводе Немцова Рита Райт практически отсутствует. Его работа – это уже не спор с «каноническим» переводом, а попытка внимательно, заново прочитать знакомого автора – останавливаясь, чтобы заглянуть в упомянутые им книги, пытаясь понять намеки и аллюзии, не уходя от темных мест. Немцов, в отличие от Махова, не предваряет свой перевод никакими декларациями. Он не клеймит предшественников и не обещает рассказать нам всю правду о Сэлинджере, понимая, по-видимому, что «всей правды» хватит еще на многие поколения переводчиков. Этот перевод интересен тем, что не рассчитывает заменить собой оригинал или другие переводы, а существует, как одна из возможных интерпретаций. Может быть, правильно будет сказать, что это – поиск пути, опыт чтения. Он очень уязвим – в особенности, конечно, «Ловец», но и полон удивительных находок (их стоит искать в рассказах). Например, в рассказе «Down at the Dinghy» возникает «непереводимая игра слов»:

“Sandra – told Mrs. Smell – that Daddy’s a big –sloppy – kike”.
<…> “Do you know what a kike is, baby?” <…>
“It’s one of those things that go up in the air”, he said. “With string you hold”.

Здесь ребенок путает слово “kike” - «жид», и “kite” - воздушный змей.
В переводе Норы Галь найдено остроумное решение, но змей пропадает:

- Сандра… сказала миссис Снелл… что наш папа… большой… грязный июда - <…>А ты знаешь, что такое «иуда», малыш? <…>
- Чуда-юда… Это в сказке… такая рыба-кит…

Немцов ухитряется сохранить змея, и делает это очень естественно:

- Сандра… сказала миссис Снелл… что папа большой… пархатый неряха.
- <…> Ты знаешь, что такое «пархатый», детеныш? <…>
- Это когда в воздухе летает, - сказал Лайонел. – Как змей, когда за веревочку держишь.

Слово «пархатый» не только дает возможность выстроить убедительную детскую этимологию (от слова «порхать»), но и принадлежит словарю бытового антисемитизма – в отличие от слова «иуда», которое в нарицательном русском употреблении значит не «еврей», а «предатель».
Или взять название “For Esme with love and squalor”. Этот рассказ существует в переводе C. Митиной («Для Эсме с любовью и всякой мерзостью» и в переводе М. Ковалевой – «Тебе Эсме, с любовью и убожеством»). Ни убожество, ни мерзость не передают обаяния красивого книжного слова (возможно, не совсем ясного самой героине), которое так странно контрастирует со смыслом. «Скверна» передает все это, да еще вторит звучанию “squalor” на фонетическом уровне. Попадание настолько точное, что совершенно непонятно, как никто не нашел его раньше…

Появился ли «настоящий русский Сэлинджер»? Нет. Настоящий Сэлинджер по-прежнему написан по-английски. У старика невозможно выиграть. Как с наперсточником: и шансов нет, и уйти нельзя.

ПРИЛОЖЕНИЕ
Фрагмент рассказа “A Perfect Day for Bananafish”
в разных переводах

D.J. Salinger A Perfect Day for Bananafish

“Next time, push her off,” Sybil said. “Push who off?”
“Sharon Lipschutz.”
“Ah, Sharon Lipschutz,” said the young man. “How that name comes up. Mixing memory and desire.” He suddenly got to his feet. He looked at the ocean. <…>

“I imagine you’ve seen quite a few bananafish in your day,” the young man said.
Sybil shook her head.
“You haven’t? Where do you live, anyway?”
“I don’t know,” said Sybil.
“Sure you know. You must know. Sharon Lipschutz knows where she lives and she’s only three and a half.”
Sybil stopped walking and yanked her hand away from him. She picked up an ordinary beach shell and looked at it with elaborate interest. She threw it down. “Whirly Wood, Connecticut,” she said, and resumed walking, stomach foremost.
“Whirly Wood, Connecticut,” said the young man. “Is that anywhere near Whirly Wood, Connecticut, by any chance?”
Sybil looked at him. “That’s where I live,” she said impatiently. “I live in Whirly Wood, Connecticut.” <…>”You have no idea how clear that makes everything,” the young man said.

Пер. Р. Райт-Ковалевой
Хорошо ловится рыбка-бананка

- В следующий раз столкни ее, — сказала Сибил.
Столкнуть – кого?
Шэрон Липшюц.
- А-а, Шэрон Липшюц, — сказал молодой человек. – Как прорастает это имя. Путая воспоминания с мечтами. – Внезапно он вскочил на ноги и посмотрел на океан.
<…>
- Ты-то уж наверняка не раз видела рыбок-бананок? - спросил он.
Сибилла покачала головой.
- Не может быть! Да где же ты живешь?
- Не знаю! - сказала Сибилла.
- Как это не знаешь? Не может быть! Шэрон Липшюц и то знает, где она живет, а ей тоже всего три с половиной!
Сибилла остановилась и выдернула руку. Потом подняла ничем не
приметную ракушку и стала рассматривать с подчеркнутым интересом. Потом
бросила ее.
- Шошновый лес, Коннетикат, - сказала она и пошла дальше, выпятив животик.
- Шошновый лес, Коннетикат, - повторил ее спутник. - А это случайно не около Соснового леса, в Коннектикуте?
Сибилла посмотрела на него.
- Я там живу! - сказала она нетерпеливо. - Я живу, Шошновый лес, Коннетикат. <…>
- До чего ты все хорошо объяснила, просто прелесть, - сказал ее спутник.

Пер. В. Голышева и Я. Наппельбаума
Лучший день банановой рыбы

- В следующий раз ты ее столкни, — сказала Сибилл.
- Кого «ее»?
- Шарон Липшуц.
- А, Шарон Липшуц, — сказал молодой человек. – От этого имени никуда не денешься. «Воспоминания и страсть мешает». – Он вдруг встал и посмотрел на океан.
<…>
- Я думаю, ты на своем веку видела не так уж много банановых рыб, - сказал молодой человек.
Сибилл покачала головой.
- Совсем не видела? Где же ты жила?
- Не знаю, - сказала Сибилл.
- Как не знаешь? Должна знать. Шарон Липшуц знает, где она живет, а ей всего три с половиной.
Сибилл остановилась и вырвала у него руку. Она подобрала ракушку и стала с преувеличенным интересом ее рассматривать. Потом бросила.
-Уирли Вуд, Коннектикут,- сказала она и двинулась дальше, гордо выпятив живот.
-Уирли Вуд, Коннектикут, - сказал молодой человек. - Это случайно не рядом с Уирли-Вуд, штат Коннектикут?
Сибилл посмотрела на него
-Я там и живу, - сказала она нетерпеливо. – Я живу в Уирли Вуд, штат Коннектикут. <…>
- Ты не представляешь себе, как это проясняет дело, — сказал молодой человек.
Пер. А. Махова
Чудесный день для банановой рыбки

- В следующий раз столкни ее, — сказала Сибил.
- Столкнуть – кого?
- Шэрон Липшуц.
- А-а, Шэрон Липшуц, — сказал молодой человек. – Как прорастает это имя. Путая воспоминания с мечтами. – Внезапно он вскочил на ноги и посмотрел на океан.
<…>
- Я полагаю, ты на своем веку повидала уже немало банановых рыб, - сказал молодой человек.
Сибил помотала головой.
- Нет? Где же ты живешь?
- Не знаю, - сказала Сибил.
- Нет, знаешь. Обязана знать. Шэрон Липшуц знает, где живет, а ей всего три с половиной года.
Сибил остановилась и выдернула руку. Она подняла обыкновенную прибрежную ракушку, тщательно ее рассмотрела и бросила на песок.
- Вирли-Вуд, Коннектикут, - сказала она и пошла дальше, выпятив живот.
- Вирли-Вуд, Коннектикут, - сказал молодой человек. – Это случайно не рядом с Вирли-Вуд, Коннектикут?
Сибил посмотрела на него.
- Это где я живу, — сказала она нетерпеливо. – Я живу в Вирли-Вуд, Коннектикут…
- Ты даже не представляешь себе, как сразу все прояснилось, — сказал молодой человек.
пер. М. Немцова
Самый день для банабульки

- А еще придет – ты ее столкни,- сказала Сибил.
- Кого столкнуть?
- Шэрон Липшуц.
- А-а, Шэрон Липшуц, - произнес молодой человек. – Все время слышу это имя. Смешивает желанья и память. – Он вдруг поднялся во весь рост. Посмотрел на океан. <…>
- Полагаю, в свое время ты повидала немало банабулек, - сказал молодой человек.
Сибил помотала головой.
- Нет? Где же ты живешь тогда?
- Не знаю, - ответила Сибил.
- Да знаешь. Должна же знать. Шэрон Липшуц вот знает, где живет, а ей всего три с половиной года.
Сибил резко остановилась и выдернула руку. Подобрала обычную морскую ракушку и с подчеркнутым интересом уставилась на нее. Потом выбросила.
- Корявая Роща, Коннектикут, - произнесла она и зашагала дальше, выпятив животик.
- Корявая Роща, Коннектикут, - повторил молодой человек – А это часом не где-то рядом с Корявой Рощей, штат Коннектикут?
Сибил посмотрела на него.
- Я там и живу, - раздраженно сказала она. – Я и живу в Корявой Роще, штат Коннектикут.
- Ты себе не представляешь, насколько мне стало яснее, - сказал молодой человек.